Michael Dorfman’s Essentials

ВСЕГДА ЕСТЬ ВЫХОД. Артур Кестлер

Михаэль Дорфман

ВСЕГДА ЕСТЬ ВЫХОД

 

Два события показывают, насколько разнообразна Америка. Законодатели штата Вашингтон легализовали врачебную помощь при самоубийствах. В Орегоне такой закон существует уже много лет. Около 450 человек, смертельно больных и отчаявшихся в жизни получили помощь при совершении самоубийства. Во многих других штатах помощь при самоубийстве уголовно наказуема. Правоохранительные органы штата Джорджия начали громкое следствие против активистов организации Final exit, занимающейся поддержкой людей, решившихся уйти из жизни по своей воле.

 

Arthur Koestler and Cynthia few months before thir suicide

Артур Кестлер и Синтия накануне самоубийства 

Мне Final Exit помола жить, а не умереть. Моя история такова. Когда я был в армии, то вдруг обнаружил, что родинка на правом боку, такая же, как у моей мамы и бабушки, вдруг стала увеличиваться и темнеть. Разглядывая себя в зеркало, я старался не думать об этом. Через две недели я пошел по врачам. Я их так всполошил, что под моим напором дрогнула вся армейская и больничная бюрократия. И через неделю я уже был на хирургическом столе. Родинку мне удалили и обещали через неделю сообщить, что покажет биопсия.

 

Дней через десять меня вызвали к врачу. В кабинете, кроме него была еще армейский психолог и молоденькая офицер по социальным вопросам, занимавшаяся одинокими бессемейными солдатами, вроде меня. Они втроем и рассказали мне, что нашли меланому. У меня за плечами было четыре года мединститута и я понимал и диагноз, и прогноз. В лучшем случае – несколько месяцев.
В нашей больнице тогда не было онкологического отделения и я получил у них направление в Больницу им. Каплана в Реховоте. Поутру я надел военную форму и отправился туда на попутках. Террористов-похитителей солдат в Израиле мы тогда не боялись, и попутка была основным транспортом для тысяч солдат срочной службы и запаса. Да и люди тогда охотно брались подвести солдата.

В больнице стояла большая очередь на регистрацию, а потом еще большая –

в отделение. Часа два я сидел среди больных и увечных пациентов, с костылями, в инвалидных креслах, потерявших волосы от химеотерапии. Я физически чувствовал волны страдания, исходившие от них. Мне стало страшно и скучно и я пошел покурить на двор. И ноги сами понесли меня прочь, к дороге…
Я подумал тогда, что если мне осталось жить несколько месяцев, то я не проведу их в больницах и очередях к врачам. Я вышел к шоссе и поднял руку. Остановилась машина и женщина-водитель сказала «садись». Я устроился рядом с ней и вместо того, чтобы вернуться в часть, поехал в Тель-Авив. Водительница оказалось врачом. Она уже курнула гашиша и была готова к приключениям. Я поднялся к ней выпить кофе и закатился в самоволку на две недели…
Как-то само собой получилось, что страх забился в какой-то дальний уголок моего сознания. Каким-то чудом, мне удалось изолировать его от себя, как бы вынести наружу и там оставить висеть. Врачи называют это инкарцерация, только не физически, как туберкулезную палочку, а ментально. Думать рационально тогда времени не оставалось. Это было облегчением, но не решением. Решение подсказала моя новая знакомая. Она рассказала о Final exit, об идеологе движения за право достойно уйти, писателей и философе Артуре Кестлере.
Я тогда уже читал его «Мрак в полдень» – удивительно точный психологический анализ сотрудничества жертвы сталинских репрессий со своими палачами. Читал я и «Тать в ночи» – лучший, на мой взгляд, роман о сложной и парадоксальной действительности еврейской Палестины 1930-х годов. «Тать в ночи» сильно отличался от сионистского реализма Леона Юриса и другой литературы, которую мы читали. Впервые я задумался о другой, арабской стороне конфликта. Я знал, что Кестлер послужил прообразом сиониста-журналиста, с которым Остап Бендер едет в поезде на стройку железной дороги в романе «Золотой теленок». Я уже прочел его замечательное эссе «Иуда на перепутье» об эфемерности и призрачности идеи «вечного еврейского народа». Мне Кестлер тогда казался классиком. Я удивился, что он жив, и ему можно написать письмо.

Вернувшись в часть, я получил в наказание два внеочередных дежурства в субботу. В первое же дежурство я написал Кестлеру в Лондон длинное письмо и отправил без большой надежды на ответ. Однако ответ пришел. Я потом долго хранил этот элегантный конверт и пять листочков хорошей бумаги с вензелем. К сожалению, письмо Кестлера осталось с моими прочими вещами, когда надо было подниматься и в очередной раз менять жизнь.
Его письмо было как раз о выходе. Даже в самых безвыходных ситуациях выход находится там, где вход. Письмо Кестлера принесло мне необходимое тогда ощущение выхода. Как раз об этом Final exit. Позже кто-то из Тель-Авива прислал мне их книгу. Страх ушел. Я успокоился.
Через три года из Лондона пришло сообщение, что смертельно больной Кестлер со своей подругой Синтией предпочли уйти из жизни, чтобы не мучиться и не мучить друг друг. Прошло много времени. Десять лет. Потом еще десять. Болезнь וу меня пока больше не проявлялась. Я не знаю, что там было. Возможно, застали на ранней стадии. Возможно, в лаборатории перепутали. Возможно, что-то еще. А может быть, не чувствуя страха больного, недуг теряет свою силу. Я живу с осознанием того, что у меня есть выход. Всегда есть выход.
Я не боюсь. Я знаю, человек не боится смерти. Человек боится мучительного умирания.

Впервые опубликовано в ЖЖ 1 августа 2009

Михаэль Дорфман © 2009
Michael Dorfman © 2009

 

 

%d bloggers like this: